— Марин, ну ты же понимаешь, у меня дети, а в холодильнике мышь не валялась, — завывала Люда в трубку так натурально, что я почти почувствовала запах этой самой мыши.
Слушайте, я же не железная. Стою, прижимаю телефон плечом к уху, а сама смотрю на пять тысяч рублей. Они лежат на кухонном столе, красненькие такие, новенькие. Хрустят даже от сквозняка.
Это был мой поход к врачу. Талончик на завтра, девять пятнадцать утра, обведен в календаре жирным красным маркером. Зуб не просто ныл — он отдавал в висок так, что правый глаз начинал подергиваться.
Но Люда… Люда — это стихия. Сестра мужа, «вечная жертва» с талантом выжимать сочувствие, как воду из тряпки.
— Люда, у меня десна воспалилась. Чистить надо, понимаешь? — я попыталась вставить хоть слово.
— Ой, да ладно тебе! Ты же в банке работаешь, у тебя этих денег завались. А мне детей кормить нечем. Ты что, хочешь, чтобы племянники на каше сидели? Им же витамины нужны. Витамины в обувном не продают, так что не жадничай, Марин. Я только на самое нужное прошу.
В груди неприятно екнуло. Вы же знаете, как это бывает: вроде и понимаешь, что тобой крутят, а чувство вины уже занесло ногу над порогом.
— Приезжай к метро через полчаса. Картой перевести не смогу, там лимит.
— Да-да, наличкой даже лучше! — Люда даже не скрывала радости.
— У меня же карту заблокировали за тот старый кредит, сама знаешь. Только налом выручишь!
Через час я стояла у перехода. Ветер трепал волосы, забирался под воротник. Люда прилетела в своей вечной застиранной куртке, вид несчастный, нос красный. Выхватила, буркнула про «святого человека» и растворилась в толпе.
Макароны со вкусом неправды
Вечером я варила макароны. Дешевые, из пачки по акции за сорок рублей. Без масла — оно как раз закончилось, а лезть в заначку не хотелось. Сидела, жевала эту безвкусную массу и уговаривала себя: «Ну, Марина, ты же добрая. Детям нужнее».
А потом заскочил Тёмка. Сын мой, студент. Забежал забрать зарядку, которую забыл.
— О, мам, макароны всухомятку? — он хмыкнул, привалившись к косяку.
— А я тётю Люду видел в торговом центре. Часа два назад.
Я замерла. Вилка застыла у самого рта.
— И что?
— Да ничего. Она там в обувном такие сапоги мерила — чистый блеск! Высокие, кожа как масло, каблук тонкий-тонкий. Я еще мимо проходил, слышал, как она на продавщицу шипела: мол, несите другой размер быстрее, я за такие деньги ждать не обязана. Она на кассу пошла с сиреневым таким пакетом, вся из себя королева.
В горле встал ком. Знаете, такое чувство, когда тебя не просто обманули, а еще и сверху похлопали по плечу, мол, «глупышка ты, Маша».
— Ты уверен, что это она была? — я все еще пыталась зацепиться за остатки здравого смысла.
— Мам, ну я что, тетку не узнаю? Она еще в дверях в кого-то врезалась и так рявкнула «пройти не дают», что все обернулись. Сапоги в коробке, пакет с золотым логотипом. Шик-модерн. Ладно, я побежал, у нас там вечеринка.
Тёмка ушел. Тишина. Всё.
Я надела пальто. Взяла связку ключей. Дубликат от Людин квартиры — оставляла мне, когда в прошлом году «нервы подправлять» уезжала.
Запах копченой колбасы и шпилек
Идти было недалеко, три квартала. Ноги сами чеканила шаг.
В подъезде пахло сыростью и мусором, а вот на Людином этаже… Из-за её двери тянуло чесноком — дорогой копченой колбасой. Видимо, мышь в холодильнике не просто воскресла, а еще и пир заказала.
Дверь. Ключ. Поворот.
Я зашла тихонько. В прихожей было светло. И вот он — сиреневый пакет с золотыми буквами. Спрятан за ведро, но край предательски торчал.
Я вытянула коробку. Открыла. Боже, они действительно были прекрасны. Тонкая кожа, запах нового дорогого изделия. И самое главное — чек. Белый чек на термобумаге, аккуратно вложенный в сапог.
Сумма: 18 500 рублей. Оплата: наличные.
— Ты что здесь делаешь? — Люда выплыла из кухни, дожевывая бутерброд. В руке бокал.
Даже не покраснела. Только глазами зыркнула на сапог в моей руке.
— Марина, положи на место. Это моя собственность. Мне… мне подарили!
— Кто? — я говорила тихо, это у меня первый признак злости.
— Тот же человек, что твоим детям «витамины» покупает? Витамины в обувном не продают, Люда. Ты на молоко просила. На аптеку. На говядину по акции.
— Ну а что, мне теперь в лохмотьях ходить? — она уперла руки в бока, переходя в атаку.
— Сапоги это инвестиция! Мне работу надо искать, мужикам нравятся ухоженные. Ты-то свои зубы и в кредит сделаешь, ты «белая кость», в банке сидишь, тебе одобрят. А мне выживать надо!
Она рванула ко мне, попыталась выхватить пакет.
— Да забирай, подавись, если такая жадная! — крикнула она, когда я отступила к выходу.
— Всю жизнь мне завидовала! Не наши гены, сразу видно!
Я вышла, прижимая коробку к груди. На улице пахло дождем и пылью. В груди бухало, как молотком по бочке.
Расчет в обувном салоне
Утром, ровно в десять, я была у входа в тот самый торговый центр. Обувной салон сиял зеркалами и хромом. Девушка-продавец в строгом костюме посмотрела на меня с легким высокомерием.
— Мы возвраты принимаем только по чеку, — отрезала она, глядя на мой поношенный берет.
— И только по паспорту.
— Вот паспорт и чек, — я положила документ на стойку.
— По статье 25 закона о защите прав потребителей, я имею право вернуть товар в течение четырнадцати дней, если он не был в употреблении. Коробка целая, наклейки на месте. Оформляйте.
Продавщица замялась, позвала администратора. Та пришла с таким лицом, будто я прошу у неё почку.
— Женщина, ну зачем вам это? Сапоги же прекрасные, последняя коллекция. Ваша… э-э… сестра вчера так радовалась покупке.
— Моя сестра вчера купила их на деньги, отложенные на моё здоровье, — я включила «режим ревизора». Голос стал сухим и жестким.
— Либо вы сейчас оформляете возврат денежных средств, либо я пишу жалобу в Роспотребнадзор прямо здесь. И копию в вашу головную контору.
Администратор мгновенно сменила тон. Через десять минут восемнадцать с половиной тысяч рублей лежали в моем кошельке.
Где-то в тишине
В одиннадцать ноль пять я уже сидела в стоматологическом кресле. Доктор, пожилой и спокойный, внимательно изучил мой снимок.
— Ну, Марина Игоревна, вовремя вы. Еще бы день, и пришлось бы оперировать. А так — сейчас всё почистим, лекарство положим. До свадьбы заживет, если жевать на левой стороне будете.
Я закрыла глаза. Зуб ныл, но это была правильная боль. Отрезвляющая.
После клиники я зашла в кофейню. Не в ту, где в бумажных стаканах на бегу, а в старую, с тяжелыми шторами. Заказала большой кофе и кусок шоколадного торта. Самого дорогого. Забыв про зуб.
Достала телефон. Сообщений от Люды было штук пятьдесят. От «прости, я сглупила» до «ты мне жизнь сломала, злая». Я не стала читать. Просто удалила. Всё. Тишина.
Дома я вымыла пол. Тщательно, с лавандовым маслом. Чтобы следов этого вранья не осталось.
Справедливость — это ведь не месть. Это просто когда ты перестаешь быть удобным банкоматом для людей, которые «инвестируют» твои зубы в свои шпильки.
Вечером я написала Тёмке: «Купи на ужин стейки и нормального сыра. Деньги перевела. Праздновать будем».
— Что празднуем, мам? — прилетело в ответ.
— Новое видение, Тём. мир гораздо ярче, когда на глазах нет розовых очков.
От Надежды:
У нас в паспортном таких «Люд» через одну было — придут, мордочку скорбную сделают, мол, «помогите-подсобите», а у самих загранник весь в штампах из Турции.
Маринке прямо жму руку, правильно, что ключи не вернула вовремя — пригодились-таки!
Я вот думаю: а если б сын её в этом центре не встретил, так бы и жевала пустые макароны, пока та на шпильках цокает?
Помните, я рассказывала про соседку Веру, что сыну на машину копила, а он всё на «ремонт» у неё выуживал? Вот один в один!
Слушайте, а у вас были такие «инвесторы» в семье, которые за ваш счет свою жизнь устраивают? Напишите, я же теперь не усну, пока не узнаю!
