— Слушай сюда, добытчик, если я вдруг не стану продукты покупать по пути с работы, ты тут с голоду будешь на стены лезть!

— Слушай сюда, добытчик, если я вдруг не стану продукты покупать по пути с работы, ты тут с голоду будешь на стены лезть!

Нина сказала это, ещё не разувшись. В левой руке у неё был пакет с картошкой, в правой — с молоком, курицей и двумя пачками стирального порошка по акции. Пакет с картошкой лопнул прямо на пороге, и одна картофелина укатилась под обувницу, к Гениным резиновым сапогам.

Геннадий даже не повернул головы. Он лежал на диване в трико с вытянутыми коленками, на животе у него стояла тарелка с сухарями, а по телевизору мужик в камуфляже вытаскивал из проруби леща.

— Ты чего орёшь-то? — спросил он лениво. — Я тебя спросил только, взяла ли ты майонез. Нормальный вопрос.

— Нормальный, — повторила Нина. — Очень нормальный вопрос, Гена. Я с восьми утра на ногах. Я полторы смены отработала, потому что Оксана опять заболела. Я в маршрутке стояла сорок минут, как селёдка. А ты мне про майонез.

— Так взяла или нет?

Нина поставила пакеты на пол. Посмотрела на мужа. На его носки, развешанные на батарее. На крошки на ковре. На кружку с засохшим чайным пакетиком на подлокотнике. На пульт, который он держал так, будто это был руль.

— Взяла, — сказала она. — Иди разбирай.

— Сейчас, досмотрю.

И она сама понесла пакеты на кухню. Потому что так было всегда.

***

Нине было пятьдесят три. Она работала старшим администратором в частной стоматологии на Белинского: записывала пациентов, ругалась с поставщиками перчаток, утешала женщин, которые боялись сверления, и отбивалась от мужчин, которые требовали скидку «как постоянному клиенту» после первого визита. Работа была нервная, но платили прилично. По крайней мере, раньше Нине казалось, что прилично.

Пока не пришлось тянуть всё одной.

Геннадия сократили в позапрошлом марте. Он двадцать два года проработал мастером участка на заводе металлоконструкций, а потом завод купили какие-то новые хозяева, привезли своих людей, и Гену вежливо попросили «по соглашению сторон». Дали три оклада. Три оклада Гена потратил за два месяца — купил новую резину на свою старую «Ниву», моторную лодку брату на юбилей сложился, ещё что-то по мелочи.

Первые полгода он честно искал работу. Ну, как честно. Утром открывал на телефоне сайт с вакансиями, листал, вздыхал.

— Нин, ты посмотри, что делается. Мастер участка — до сорока пяти лет. Начальник смены — до пятидесяти. Мне пятьдесят шесть, кому я нужен?

— Иди простым слесарем, — предлагала Нина. — Ты же руками всё умеешь.

— Я двадцать лет людьми командовал, а теперь мне гайки крутить? Ты меня совсем за человека не считаешь?

Нина замолкала. Она не хотела, чтобы муж чувствовал себя униженным. Она помнила, каким он был раньше — весёлым, громким, рукастым. Как он сам, своими руками, выложил им в ванной плитку, когда они только въехали в эту квартиру. Как сделал Нине на день рождения полку под её фиалки — с подсветкой, с маленькими бортиками, чтобы горшки не падали.

Квартиру они купили девять лет назад. Двушка на седьмом этаже, кирпичный дом, окна во двор. Первый взнос дала Нина — она тогда продала комнату в старом общежитии на Восточной, которая досталась ей от бабушки ещё до замужества. Остальное — ипотека на пятнадцать лет. Когда Гена работал, платили пополам. Последние полтора года платила Нина одна. Двадцать три тысячи четыреста каждый месяц, двадцать пятого числа, как штык.

Плюс коммуналка. Плюс продукты. Плюс Генины сигареты, на которые он стрелял у неё «по сотенке». Плюс бензин для «Нивы», хотя, куда он на ней ездил, если не работал, Нина не очень понимала.

— К Валерке в гараж, — отвечал Гена. — Мы там с ним мотор перебираем.

Валерий был младшим братом Геннадия. Жил в частном доме в Горном Щите, держал гараж на три машины и вечно что-то в нём «перебирал». Нина его недолюбливала. Валера был человеком скользким, улыбчивым, умел занять пять тысяч и забыть про них на год. Но Гена брата обожал, и Нина не лезла.

***

В тот вечер, после ссоры с картошкой, Нина долго не могла уснуть. Гена храпел рядом, раскинувшись на две трети кровати, а она лежала и считала.

Ипотеки оставалось совсем немного. Последний платёж — в марте. Нина когда-то, ещё в лучшие времена, вносила досрочно, и срок сократился с пятнадцати лет до девяти с половиной. Она мечтала, как в марте закроет кредит, возьмёт в банке справку об отсутствии задолженности, снимет обременение. Как наконец-то вздохнёт.

Мечтала она и о другом. О том, что Гена найдёт работу и всё станет как раньше.

Телефон мужа на тумбочке тихо завибрировал. Потом ещё раз. Нина приподнялась на локте — на экране горело сообщение, но прочитать она не успела: экран погас. Гена во сне протянул руку, нашарил телефон и сунул его под подушку.

«Странно», — подумала Нина. Но мысль ушла, потому что глаза слипались.

***

Через неделю к ней на работу забежала Римма.

Римма жила этажом ниже, работала кассиром в поликлинике и знала всё обо всех. С Ниной они дружили лет восемь — с тех пор, как Гена залил Римме потолок, а потом сам же его и перекрасил, и Римма из благодарности принесла им пирог с капустой.

— Нинуль, я на минутку, — Римма плюхнулась на диванчик в холле клиники и понизила голос. — Ты только не обижайся. Я тебе кое-что скажу, а ты уж сама решай.

— Ну?

— Моя Танька — сестра, в смысле, — в Сысерти дом достраивает. Ей мастер ванную делал. Плитка, трубы, унитаз подвесной, всё такое. Она мне вчера фотки показывает: смотри, говорит, какая красота, мужик золотые руки, за неделю всё сделал, взял шестьдесят тысяч. И на одной фотке — он сам стоит, улыбается. Нин, это твой Гена.

Нина засмеялась.

— Римм, ты что. Гена с дивана три дня не встаёт. Какая Сысерть?

— Я тебе говорю, твой. Кепка его, с вороной. Куртка его, синяя, с оранжевой полосой. И родинка вот тут, на щеке.

— Да мало ли курток синих.

— Нин. Я Гену восемь лет знаю. Это он.

Нина отмахнулась. Но ночью, когда Гена снова сунул телефон под подушку, она лежала с открытыми глазами до трёх.

***

В субботу она решила проверить. Не шпионить — просто проверить.

— Ген, — сказала она за завтраком, наливая ему чай. — Двадцать пятого платёж по ипотеке. У меня в этом месяце не хватает семи тысяч, Оксана отпуск взяла, премии не будет. Может, у тебя что-нибудь отложено? Хоть немного?

Гена поперхнулся сухарём.

— Нин, ну ты даёшь. Откуда у меня? Я ж не работаю.

— Совсем ничего? Может, Валера тебе за что-нибудь платил? Ты же у него в гараже всё время.

— Валера мне платил? — Гена засмеялся так громко и неестественно, что Нина вздрогнула. — Валера сам у всех занимает. Нет у меня ничего, Нин. Вот, смотри.

Он открыл приложение банка и сунул ей под нос телефон. На карте было двести тридцать один рубль.

— Видишь? Голяк. Займи у Риммы, что ли.

— Ладно, — сказала Нина. — Займу.

Она не стала говорить, что карт у человека может быть несколько. И что банков в городе — тоже.

***

Дальше Нина начала замечать.

Она будто сняла очки, к которым привыкла, и вдруг увидела свою квартиру другими глазами.

Гена стал уходить «к Валерке» каждый день, а не два раза в неделю, как раньше. Уходил в восемь утра — раньше, чем Нина. Возвращался в шесть, за час до неё. К её приходу лежал на диване в трико, будто так и пролежал весь день. Но однажды Нина вернулась на полчаса раньше и увидела, что от «Нивы» у подъезда ещё идёт тепло — капот был горячий, а на колёсах налипла рыжая глина, какой в городе нет.

В корзине для белья лежала его рабочая куртка. Нина взяла её постирать — и из кармана выпал строительный карандаш, рулетка и смятый чек из строительного магазина в Арамиле. Затирка для плитки, три мешка клея, силикон. На двенадцать тысяч.

А ещё от Гены перестало пахнуть диваном. Нина не знала, как это сказать точнее. Раньше от мужа пахло телевизором, сухарями и тоской. А теперь пахло цементной пылью, морозом и ещё чем-то сладковатым, незнакомым. Духами, может быть. А может, ей просто казалось.

— Ген, — сказала она как-то вечером. — Ты бы сходил в центр занятости. Хоть пособие бы оформил.

— Да ну их, — махнул рукой Гена. — Там копейки. И бегать к ним отмечаться. Не хочу.

«Не хочу, — повторила про себя Нина. — Безработный муж не хочет оформлять пособие. Интересно почему».

***

Всё случилось во вторник.

В клинике с утра выбило электричество — на Белинского меняли кабель. Главврач покрутился, позвонил кому надо и в начале второго махнул рукой:

— Всё, девочки, по домам. Пациентов я обзвоню. Света до вечера не будет.

Нина обрадовалась, как школьница, которую отпустили с последнего урока. Она зашла в магазин, купила Гене его любимые копчёные рёбрышки — решила, что хватит ссориться, что надо поговорить по-человечески, спокойно. Может, Римма всё-таки ошиблась. Может, чек из Арамиля — это Валеркин. Может, она сама себя накрутила.

Лифт не работал. Нина поднялась на седьмой этаж пешком, отдыхая на каждой площадке. У двери перевела дух и достала ключи.

Дверь оказалась не заперта. Гена вечно забывал её закрывать.

Нина тихо вошла. Хотела крикнуть «Я дома!», но не крикнула — в прихожей стояли Генины рабочие ботинки, все в той же рыжей глине. А из кухни доносился его голос. Громкий, весёлый, какого Нина не слышала уже очень давно.

Он говорил по телефону на громкой связи. И голос в трубке Нина тоже узнала сразу — это был Валера.

— …да нормально всё, Валер, не дёргайся, — говорил Гена. — Она ничего не знает. Она вообще ничего не замечает, кроме своих зубов и своих фиалок.

— А Римка? — спросил Валера. — Танька же Римке фотки показывала. Я тебе говорил — не фоткайся у заказчиков.

— Да Римка сама не поняла, что показала. А если и поняла — Нинка ей не поверит. Нинка мне верит. Я ей в субботу карту показал — двести рублей на карте, — Гена хохотнул. — Она чуть не прослезилась. Пошла у Римки занимать.

Нина стояла в прихожей, прижав к груди пакет с рёбрышками. Ей казалось, что если она пошевелится, пол под ней треснет.

— Сколько там у меня у тебя? — спросил Гена.

— Восемьсот сорок две, — ответил Валера. — С последним переводом.

— Ну вот. До весны ещё тысяч триста закину. Как раз на Людкин дом хватит, на веранду.

— Слушай, Ген, а ты уверен вообще? — Валера помолчал. — Квартира-то на Нинку записана.

— Да какая разница, на кого записана? — Гена, судя по звуку, отодвинул стул и встал. — Валер, ты дремучий. Квартира в браке куплена. Значит, общая. Значит, половина моя. Хоть она её на себя записала, хоть на папу римского. Я узнавал. Мне один мужик у Людки в посёлке всё растолковал — у него сын в суде работает.

— А ипотека?

— А ипотеку она в марте закроет. Последний платёж. Вот я и жду. Мне что, долги делить? Мне чистая квартира нужна. Без банка. Пусть уж Нинка дотянет. Она двужильная, она дотянет. Двадцать пятого марта — всё. А первого апреля я подаю на развод. Красиво, да? День дурака.

Валера засмеялся. Гена тоже.

— А деньги? — спросил Валера. — Она же может про деньги узнать.

— Какие деньги? Я безработный. По бумагам у меня ноль. Карта пустая. Всё у тебя лежит. Ты мне брат или кто? Вот разведёмся, продадим квартиру — я свою половину заберу, плюс у тебя восемьсот, плюс ещё сколько закину до весны. И к Люде. Дом у неё крепкий, баня, озеро рядом. Она меня, Валер, человеком считает. Понимаешь? Не «Гена, вынеси», не «Гена, почему носки на батарее». А человеком.

— Ну а Нинка куда?

— А Нинка что? Нинке пятьдесят три. На свою половину купит себе однушку где-нибудь на Эльмаше. Или комнату. Она привычная, она в комнате выросла. Фиалки свои туда перевезёт.

Он снова засмеялся.

Нина медленно повернулась, бесшумно открыла дверь и вышла на лестницу. Закрыла за собой. Аккуратно, чтобы не щёлкнул замок.

И пошла вниз. С седьмого этажа. Пешком.

***

Она просидела во дворе на лавочке почти час. Мимо проходили люди, лаяла чья-то собака, двое мальчишек гоняли мяч об стену трансформаторной будки. Нина ничего этого не видела.

В голове крутилась одна фраза: «Она двужильная, она дотянет».

Полтора года. Полтора года она таскала эти пакеты. Полтора года считала копейки, отказывала себе в новых сапогах — проходила зиму в старых, подклеенных. Полтора года выслушивала его «Нин, займи сотенку». Полтора года гладила его по голове, когда он вздыхал над вакансиями: «Ничего, Геночка, найдёшь, ты у меня золотые руки».

А он в это время клал плитку в Сысерти. И складывал деньги брату на карту. И ждал, когда она закроет ипотеку, чтобы забрать у неё половину.

Половину квартиры, в которую она вложила бабушкину комнату.

Нина вдруг выпрямилась на лавочке.

Бабушкину комнату.

***

Римма открыла дверь в халате и бигуди.

— Нинуль? Ты чего такая? На тебе лица нет. Заходи.

Нина зашла. Села на табуретку в Римминой кухне. И рассказала всё — с самого начала, с картошки под обувницей до «дня дурака». Римма слушала, прижав ладонь ко рту.

— Ах он скотина, — сказала она, когда Нина замолчала. — Ах он гад. Я так и знала. Я же тебе говорила!

— Говорила, — кивнула Нина. — А я не верила. Римм, у тебя же Алёнка в юридической фирме работает?

— Секретарём. Но она там всё знает, у неё начальник — по семейным делам как раз.

— Позвони ей. Пожалуйста. Мне надо понять, что мне делать. Только не сегодня, сегодня я не смогу, я разревусь.

— Сегодня ты пойдёшь домой, — твёрдо сказала Римма, — и будешь делать вид, что ничего не знаешь. Поняла? Ни слова ему. Ни полслова. Улыбайся. Поставь ему эти рёбрышки. А завтра Алёнка тебя примет, я договорюсь.

***

Это был самый тяжёлый вечер в Нининой жизни.

Она пришла домой в обычное время. Гена лежал на диване в трико. По телевизору снова кто-то ловил рыбу.

— О, рёбрышки! — обрадовался он, когда учуял запах из кухни. — Нинка, ты лучшая.

— Знаю, — сказала Нина. И улыбнулась.

Она смотрела, как он ест. Как вытирает жирные пальцы о кухонное полотенце — её любимое, с вышитыми маками. Как рассказывает, что Валерка опять купил какой-то карбюратор, а он не подходит. Врёт легко, весело, не запинаясь. Нина подумала, что за двадцать шесть лет брака ни разу не видела, как муж врёт. А может, видела, но не понимала.

— Ты чего на меня так смотришь? — спросил Гена.

— Соскучилась, — сказала Нина.

Он довольно хмыкнул и потянулся за добавкой.

***

Алёна оказалась маленькой, строгой девушкой в очках с толстой оправой. Она провела Нину в переговорную, налила ей воды и позвала начальника — Аркадия Семёновича, грузного мужчину с усами, который выслушал Нинину историю, ни разу не перебив.

— Так, — сказал он, когда она закончила. — Давайте по порядку. Квартиру купили в браке?

— Да. Девять лет назад.

— На кого оформлена?

— На меня.

— Это ничего не значит, — кивнул Аркадий Семёнович. — Ваш муж в этом прав. Всё, что купили в браке, считается общим, на кого бы ни записали. Хоть на вас, хоть на него. Так что если вы ничего не докажете, суд поделит пополам. Но вы сказали — первый взнос. Откуда первый взнос?

— Я продала комнату. Бабушкину. Мне её бабушка завещала, когда я ещё не замужем была. Мне двадцать два года было.

Аркадий Семёнович оживился.

— Вот. Это уже разговор. Комната ваша — личная, потому что досталась вам до брака, да ещё и по наследству. Деньги от её продажи — тоже ваши личные. И если эти деньги пошли на квартиру, то часть квартиры, которая на них куплена, — ваша. Не общая. Делить её с мужем не придётся.

— Правда? — Нина не верила.

— Правда. Но это надо доказать. Суду нужно увидеть, что вы продали комнату, получили деньги — и эти самые деньги отдали за квартиру. Документы сохранились? Договор продажи комнаты? Выписка, куда пришли деньги?

Нина задумалась.

— Есть. Должны быть. У меня мама всё хранила, у неё коробка из-под сапог, там все документы семейные. Я после её смерти забрала, не разбирала даже.

— Отлично. Ищите. Чем ближе по датам продажа комнаты и покупка квартиры — тем лучше. И сколько был первый взнос?

— Миллион сто. А квартира стоила три двести.

Аркадий Семёнович что-то посчитал на листочке.

— Получается, примерно треть квартиры — ваша личная. Остальные две трети — общие, их пополам. Итого у вас будет примерно две трети, а у мужа — одна треть. А не половина, как он рассчитывает. Это если взнос докажете. Теперь второе. Деньги, которые он зарабатывал и прятал у брата.

— Но они же на брате. Не на нём.

— Это неважно. Всё, что муж заработал за время брака, — тоже общее. Его плитка, его ванные — это доход семьи. Даже если он его прятал. Если в суде мы покажем, что он работал, а деньги переводил брату, суд может их учесть при разделе. Зарабатывал он, скорее всего, как самозанятый — сейчас почти все мастера так делают, иначе заказчики не платят. Если так — данные есть в налоговой. Суд может их запросить. И выписки по его счетам тоже. А переводы брату — тоже будут видны. Восемьсот сорок тысяч — это немаленькая сумма. Половина из них по закону ваша.

Нина сидела, сжимая стаканчик с водой. Вода расплескалась ей на юбку, но она не заметила.

— А ипотека? — спросила она. — Он хочет, чтобы я её закрыла, а потом развестись.

— А вот тут смотрите, — Аркадий Семёнович поднял палец. — Платежи по ипотеке, которые вы вносили одна в браке, — это тоже вроде бы из общих денег. Но если вы сейчас разведётесь, оставшийся долг тоже поделится. Его половина долга — на нём. Сколько там осталось?

— Тысяч сто семьдесят.

— Немного. Но это его деньги, не ваши. Решать вам. Можно ждать до марта, можно не ждать. Только запомните главное: если он думает, что у вас нет документов, — он будет чувствовать себя хозяином. А как только документы у вас будут — хозяйкой станете вы.

***

Коробка из-под сапог стояла на антресолях, за чемоданами и новогодней ёлкой. Нина достала её в субботу, пока Гена уехал «к Валерке».

Мама действительно хранила всё. Квитанции за свет с девяностых. Нинины школьные грамоты. Нинины молочные зубы в спичечном коробке — Нина и не знала, что мама их сохранила. Письма отца из армии.

И тоненькую голубую папку с надписью маминым почерком: «Нина. Комната. Квартира».

Внутри лежал договор продажи комнаты на Восточной — с датой, с печатью, с подписями. Расписка покупателя. Выписка из банка — миллион сто пятьдесят тысяч поступили на Нинин счёт четырнадцатого сентября. И копия платёжного поручения — миллион сто тысяч ушли с того же счёта продавцу квартиры шестнадцатого сентября.

Два дня. Всего два дня между продажей комнаты и покупкой квартиры.

Нина прижала папку к груди и заплакала. Не от обиды — впервые за всю эту неделю. От благодарности. Мама, всю жизнь проработавшая кладовщицей на хлебозаводе, мама, которая вечно говорила «бумажка лишней не бывает», — она как будто знала.

***

Две недели Нина жила, как разведчица в тылу врага.

Она улыбалась мужу. Варила ему борщ. Покупала его сухари. Слушала про Валеркин карбюратор. А сама по вечерам, когда Гена засыпал, перебирала документы, снимала копии, складывала их в Алёнину папку.

Однажды Гена оставил телефон на зарядке в ванной и ушёл в душ. Нина не стала читать переписки — ей было противно. Она только открыла приложение «Мой налог», которое заметила у него на экране ещё неделю назад, и сфотографировала главную страницу. «Доход за год: 1 214 600 рублей».

Миллион двести. За год. Больше, чем она сама зарабатывала в своей стоматологии.

И ни рубля — в дом. Только «Нин, займи сотенку».

Алёна, посмотрев фотографию, присвистнула:

— Вот это ваш безработный. Ну всё, Нина Викторовна. С этим можно в суд идти хоть завтра.

— Нет, — сказала Нина. — Сначала я хочу посмотреть ему в глаза.

***

Двадцать пятого числа она, как всегда, внесла платёж по ипотеке. Гена в тот вечер был особенно ласков: принёс ей тапочки, сам помыл за собой тарелку, даже спросил, как у неё прошёл день.

— Нинусь, — сказал он, обнимая её за плечи. — Ты у меня молодец. Вот ещё немножко, до весны — и закроем этот банк проклятый. Заживём тогда.

— Заживём, — согласилась Нина.

— А я, может, к весне и работу найду. Мне Валерка обещал поспрашивать у знакомых.

— Найдёшь, Геночка, — сказала она. — Обязательно найдёшь.

Он поцеловал её в макушку и ушёл к телевизору. А Нина сидела на кухне и смотрела на своё отражение в тёмном окне. Женщина в стекле была усталая, с опущенными плечами, с ниточкой седины у виска. «Двужильная», — сказала ей Нина шёпотом. Женщина в стекле не ответила.

На следующий день Нина купила себе новые сапоги. Не по акции. Те самые, кожаные, на устойчивом каблуке, которые она полгода разглядывала в витрине обувного у остановки. Гена вечером увидел коробку в прихожей и нахмурился:

— Это что за шик? Мы же экономим.

— Это не шик, Ген. Это сапоги. Старые прохудились.

— Могла бы и подклеить, — буркнул он.

Нина ничего не ответила. Только поставила новые сапоги на обувницу — рядом с его рабочими ботинками в рыжей глине.

***

В воскресенье Нина позвала в гости Валеру.

— Давно не виделись, — сказала она Гене. — Пусть приедет, посидим по-семейному. Я пирог испеку, с рыбой.

Гена удивился, но обрадовался. Валера приехал в три, в новой кожаной куртке, с бутылкой коньяка и коробкой конфет «для хозяйки». Нина поставила на стол пирог, салат, нарезку. Мужчины выпили по одной, потом по второй. Разговорились про рыбалку, про цены на бензин, про то, что Валеркина соседка опять жалуется на его собаку.

Нина дождалась, когда на столе останутся только чашки. Потом встала, вышла в комнату и вернулась с голубой папкой. Положила её на стол между пирогом и сахарницей.

— Это что? — спросил Гена.

— Это, Геночка, мой подарок тебе. На первое апреля. Чуть пораньше, ты уж извини.

Гена посмотрел на папку. Потом на жену. Нина видела, как у него медленно бледнеет лицо — сначала лоб, потом щёки, потом даже родинка на скуле.

— Ты о чём? — спросил он хрипло.

— О дне дурака. О Людином доме с баней и озером. О веранде, на которую ты копишь. О восьмистах сорока двух тысячах у Валеры на карте. Валер, сколько там сейчас? Уже больше, наверное?

Валера поставил чашку так резко, что чай плеснул на скатерть.

— Нин, я тут вообще ни при чём, — быстро сказал он. — Это ваши дела. Я только деньги хранил, он попросил.

— Я знаю, Валера. Сиди.

Гена наконец пришёл в себя.

— Ты подслушивала! — заорал он, вскакивая. — Ты за мной шпионила! В моём же доме!

— Я вернулась с работы, — спокойно сказала Нина. — В свою квартиру. Дверь была открыта, потому что ты её вечно не закрываешь. Ты разговаривал по громкой связи. Я ничего не подслушивала, Гена. Я просто пришла домой.

— Это ничего не меняет! — Гена ткнул пальцем в папку, даже не открывая её. — Квартира в браке куплена! Половина моя! Я узнавал!

— У мужика в посёлке, у которого сын в суде работает? — Нина улыбнулась. — А я узнавала у юриста. Вот, смотри.

Она открыла папку и стала выкладывать листы на скатерть, один за другим, как карты в пасьянсе.

— Это договор продажи бабушкиной комнаты. Это выписка — деньги за комнату пришли мне на счёт четырнадцатого сентября. Это платёжка — шестнадцатого сентября эти же деньги ушли за квартиру. Миллион сто. Это треть квартиры, Гена. Моя личная треть, потому что комната была моя ещё до тебя. Её делить не будут. Делить будут только остальное.

Гена молчал.

— А это, — Нина положила сверху фотографию экрана, — твой доход за год. Как самозанятого. Миллион двести четырнадцать тысяч. Юрист говорит, это доход нашей семьи. Общий. Как и всё, что ты переводил Валере. Суд может запросить выписки по твоим счетам и по переводам. Так что восемьсот сорок у Валеры — половина из них моя. И то, что ты потратил на Людину веранду, — тоже, между прочим, из семейного бюджета.

— На какую веранду, — пробормотал Гена. — Не было никакой веранды ещё.

— Ну вот и хорошо, что не было. Меньше считать.

Валера вдруг встал.

— Ген, ты извини, — сказал он, натягивая куртку. — Я в суды ходить не буду. Мне это не надо. У меня своих проблем хватает. Деньги я тебе завтра верну, все, до копейки. Сами разбирайтесь.

— Валер, ты чего? Ты же брат!

— Брат, — кивнул Валера. — Поэтому и говорю: сами разбирайтесь. Нин, спасибо за пирог.

Дверь за ним захлопнулась. Впервые за много лет в этой квартире кто-то закрыл её как следует. На столе остались недопитый коньяк, коробка конфет «для хозяйки» и пирог с рыбой, от которого Гена успел отъесть ровно половину — как и рассчитывал отъесть от квартиры.

***

Гена сидел за столом, уронив голову на руки. Нина собирала чашки.

— Нин, — сказал он наконец, не поднимая головы. — Ну погоди. Ну давай поговорим. Ну я дурак, да. Ну бес попутал. Это всё Люда, она мне голову задурила. Я же тебя люблю. Двадцать шесть лет, Нин. Неужели ты из-за какой-то ерунды всё перечеркнёшь?

— Из-за ерунды? — Нина поставила чашку в раковину. — Гена, ты полтора года смотрел, как я таскаю сумки. Ты видел, что я зиму в рваных сапогах проходила. Ты брал у меня сотни на сигареты, а у самого на карте у брата лежали сотни тысяч. Ты ждал, когда я выплачу ипотеку, чтобы забрать половину. Ты при мне ел мои рёбрышки и вытирал руки о моё полотенце — и знал, что первого апреля подашь на развод. Это не ерунда, Гена. Это ты.

— Я всё верну! Я всё на ипотеку закину! Хочешь — прямо завтра!

— Закинешь, — кивнула Нина. — Обязательно закинешь. Половину оставшегося долга. Тебя суд обяжет. А теперь собирай вещи.

— Куда я пойду?!

— К Люде. Там баня, озеро. Там тебя человеком считают.

Гена поднял на неё глаза — красные, растерянные. Нина вдруг увидела, какой он старый. Как обвисли у него щёки, как поредели волосы на макушке. И не почувствовала ничего. Ни жалости, ни злости. Только усталость, огромную, как небо над Горным Щитом.

— Нин…

— Сапоги свои рыжие не забудь, — сказала она. — Они мне всю прихожую изгваздали.

***

На развод Нина подала сама. Не первого апреля, а пятнадцатого ноября — через неделю после того воскресенья.

Суд длился почти четыре месяца. Гена сначала нанял какого-то адвоката, который пытался доказать, что бабушкина комната «ушла на общие нужды». Но голубая папка была неумолима: два дня между продажей и покупкой, одна и та же сумма, один и тот же счёт. Судья, полная женщина с усталыми глазами, листала документы и только качала головой.

Нине присудили две трети квартиры. Гене — одну треть. Ещё суд взыскал с него половину денег, которые он прятал у брата. Валера, к его чести, принёс в суд выписку сам — видно, очень не хотел лишних неприятностей.

Нина выплатила Гене стоимость его трети — частично деньгами, которые ей причитались с его же заработков, частично взяла небольшой кредит. Квартира стала её целиком. Без банка. Без Гены.

А Гена уехал к Люде. Прожил там, по слухам, четыре месяца. Потом Люда узнала, что жилья у Гены теперь нет, а есть только деньги, которые тают на глазах, и что плитку класть он по-прежнему готов, но только «за процент от её зарплаты». Выставила его в мае, перед посадкой картошки.

Римма рассказывала, что видела его в июне на автовокзале — Гена уезжал к какой-то троюродной сестре в Каменск. С той самой синей курткой с оранжевой полосой на плече.

***

Однажды осенью он позвонил Нине. Голос был трезвый и очень тихий.

— Нин, — сказал он. — Я тут подумал. Может, начнём сначала? Я работаю. Честно работаю. Я тебе буду всё отдавать, до копейки. Я даже на диван больше не лягу, честное слово.

Нина стояла у окна на кухне. Во дворе дворник сгребал листья. На подоконнике цвели её фиалки — на той самой полке с подсветкой, которую Гена когда-то сделал ей на день рождения.

— Ген, — сказала она. — Я тебя помню другим. Весёлым. Рукастым. Ты мне эту полку сделал. Я её не выкину, она хорошая. Но ты меня тоже помнишь. Двужильную. Которая дотянет. Так вот — я дотянула. Одна. И дальше дотяну.

Она нажала на «отбой» и долго ещё стояла у окна. Потом поставила чайник, налила себе чаю в Генину кружку — большую, с отбитой ручкой, — и вдруг подумала, что эту кружку тоже можно наконец выкинуть. Вместе с отбитой ручкой. Вместе со всем остальным.

И выкинула.

***

А теперь вопрос к вам, дорогие читатели. Геннадий полтора года прятал заработок и ждал, пока жена одна выплатит ипотеку. Но ведь до этого он много лет работал, платил ипотеку пополам, сам клал плитку и делал ремонт. Справедливо ли, что после развода ему досталась всего треть, или Нина всё-таки поступила с ним слишком жёстко и по-человечески стоило поделить пополам? Пишите в комментариях — мне очень важно ваше мнение.

Если история задела вас за живое — подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые истории. Впереди ещё много жизненного.