— Ты, Настасья, присядь, — голос Кирилла прозвучал не просительно, а как-то обреченно, словно он уже заранее знал, что разговор этот кончится плохо, но обязан был его начать, как прыгают в ледяную воду — зажмурившись и не дыша. — Разговор есть.
Анастасия только стащила с плеча ремешок тяжеленной сумки, в которой позвякивали бутылки с молоком и глухо ухала упаковка стирального порошка. В висках ещё гудело после совещания, где главный бухгалтер, молодая стерва с маникюром цвета венозной крови, два часа рассказывала про оптимизацию расходов, глядя почему-то исключительно на Анастасию, будто та лично растаскивала канцелярские скрепки по домам. Хотелось вытянуть ноги, закрыть глаза и чтобы никто не трогал. Но Кирилл стоял в проеме кухни, перегородив путь к спасению, и лицо у него было такое, какое бывает у мальчиков, только что разбивших в гостях дорогую вазу, — смесь ужаса и глупой надежды, что пронесет.
— Ну? — Анастасия скинула туфли без помощи рук, пальцами ног зацепив задник. Получилось резко, почти зло. — Докладывай уже свою беду. Только покороче.
— Мама звонила, — Кирилл шагнул к ней, пытаясь то ли помочь с курткой, то ли просто загородить путь к отступлению в спальню. — У них потоп. Соседи сверху, прикинь, стиральную машину прорвало ночью. Вода хлынула — кошмар. Стены вздулись, паркет волной пошел, а главное — плесень, Настя. Черная такая, гнусная. Мама говорит, дышать нечем, споры летают. У отца сразу давление двести на сто двадцать, а у мамы, хоть она и крепится, астма обострилась. Врач сказал, им там находиться нельзя. Категорически.
Анастасия слушала этот речитатив, полный медицинских подробностей и строительных кошмаров, и чувствовала, как внутри медленно разворачивается тугая пружина, готовая выстрелить. Кирилл врал. Не в фактах, бог с ними, с соседями и паркетом. Он врал интонацией, врал бегающими глазами, заранее готовя почву для того, что последует дальше. И она знала, что именно.
— И ты, конечно, уже сказал им, что они могут перекантоваться у нас? — спросила Анастасия тихо, но таким тоном, что Кирилл физически вжал голову в плечи, словно ожидая подзатыльника. — Не посоветовавшись. Не спросив. Просто взял и пообещал, да?
— Настя, ну ты чего сразу кипятишься? — он попытался взять её за руку, но она отдернула пальцы, будто обожглась. — Я ничего не обещал. Но это же мои родители! Ты представь, каково им сейчас? Они старенькие, больные, сидят на чемоданах посреди мокрой квартиры. Неужели мы не можем потесниться на пару недель? Месяц максимум. Пока ремонт сделают.
— Месяц, — повторила Анастасия глухо. — Ты сказал «месяц». Это слово из твоих уст звучит как приговор без права обжалования. Ты хоть понимаешь, что за этот месяц от нашей семейной жизни камня на камне не останется? Твоя мать меня живьем съест. За завтраком, без соли и хлеба. У нее талант — она умеет так похвалить, что хочется в петлю залезть.
— Это ты преувеличиваешь, — Кирилл нахмурился, но голос его прозвучал фальшиво-бодро, как у тамады на поминках. — Мама просто женщина старой закалки. Она прямолинейная, но сердце у нее золотое. Ты просто не умеешь с ней общаться. Будь чуточку мягче, не реагируй на каждое слово. Потерпи ради меня, пожалуйста. Ну что тебе стоит?
Внутренний голос Анастасии, тот самый, циничный и трезвый, который обычно просыпался к ночи, едко заметил: «Золотое сердце. Которое она прячет в сейфе. А ключ съела. Вместе с предыдущими невестками». Анастасия посмотрела на мужа. Лысеющий, с мягким животиком, трогательный в своей наивной вере в то, что «стерпится-слюбится». Двадцать лет назад она выходила замуж за веселого парня с гитарой, который обещал носить её на руках. И вот результат — руки опускаются, а её просят подвинуться на краю собственной кровати.
— Ладно, — выдохнула она так резко, словно выплюнула застрявшую в зубах косточку от вишни. — Черт с тобой. Пусть приезжают. Но условия мои: три недели, не больше. И без режима «комендантского часа». Я в своем доме буду ходить в чем хочу, есть когда хочу и молчать когда хочу. И если твоя мама хоть раз, слышишь, Кирилл, хоть один раз вякнет про мой неправильный рассольник или про то, что я опять потолстела, я выставляю их обоих вместе с мокрым паркетом и папиным тонометром. Понял?
— Понял, понял! — засуетился Кирилл, сразу расцветая улыбкой и бросаясь к телефону. — Ты просто чудо! Я сейчас маме позвоню, они как раз с вещами сидят.
«Как раз с вещами», — мысленно передразнила его Анастасия, проходя на кухню и шаря в шкафу в поисках валерьянки. — «То есть чемоданы были собраны еще до звонка. Спектакль, чистой воды спектакль. И мы в нем — массовка».
Валентина Петровна и Михаил Сергеевич явились на следующее утро. Явились — самое точное слово, потому что это было не скромное вселение погорельцев, а явление народу. Свекровь переступила порог, как императрица на завоеванных землях, с прямой спиной, в свежевыглаженной блузе с бантом и с таким выражением лица, будто делала одолжение, заходя в эту халупу. Свёкор семенил сзади муравьем-работягой, волоча два огромных клетчатых баула, из которых торчали ручки зонтов и провод какого-то медицинского прибора.
— Здрасьте, Настенька, — пропела Валентина Петровна, не глядя на невестку, а сканируя пространство коридора. — Ну, вешалка у вас тут хлипкая. Не дай бог, пуховик упадет — вся форма потеряется. Кириллушка, сынок, иди, обними мать. Исстрадалась вся.
Пока Кирилл обнимался и лепетал что-то утешительное, Анастасия перехватила взгляд свекрови, брошенный на её домашние тапочки — милые, с вышитыми заячьими мордами. В этом взгляде читался полный невысказанный диагноз: инфантильность, безвкусица и общая женская несостоятельность.
— Вы проходите, в кабинете устраивайтесь, — Анастасия попыталась быть радушной, хотя внутри уже скребли кошки размером с тигра. — Я там диван разложила. Белье свежее в шкафу.
— В кабинете? — переспросила Валентина Петровна таким тоном, словно ей предложили ночевать в тамбуре. — Это где у тебя книги? А, помню. Тесновато, конечно, и окно на север. Сыровато там, наверное. У Миши суставы больные, ему сухость нужна. Но мы люди не гордые, перебьемся. Главное, что мы с сыночком рядом.
Она подчеркнула последнее слово с особым смаком, давая понять, кто тут истинный хозяин и магнит. Анастасия прикусила губу до боли. Три недели. Это как в космосе. Можно задержать дыхание и считать про себя. Раз, два, три…
Первые дни Анастасия старалась просто не попадаться. Уходила на работу ни свет ни заря, возвращалась затемно, тихо просачивалась на кухню, готовила себе омлет из одного яйца и исчезала в спальне. Но, как известно, мышиная тактика против опытного кота не работает.
На третий день свекровь подкараулила её у холодильника.
— Анастасия, — начала она, и по тону было ясно, что сейчас не о погоде. — Я, грешным делом, пока ты на работе, решила помочь тебе по хозяйству. Ну, думаю, невестка крутится, устает, а женщина в доме должна чистоту блюсти.
— Валентина Петровна, убираться не надо, я сама, — попыталась прервать поток Анастасия, но тщетно.
— Да уж какое там «не надо», — трагически вздохнула свекровь, поднимая палец к потолку. — Я заглянула под ванну, а там… — она сделала паузу, словно сообщала о государственной измене, — клубки пыли. Вековые. И под батареей на кухне — жир. Его можно слоями снимать. Я уж не говорю про вытяжку. Там, по-моему, стафилококк скоро заведется. Ты, милая, конечно, прости меня старуху, но хозяйство запущено до крайности. Надо срочно покупать химию и драить.
Анастасия представила, как свекровь в её отсутствие ползает по квартире с лупой, выискивая пылинки, и чуть не засмеялась истерически. Но вместо этого сказала спокойно, как учил психолог на курсах «борьбы с токсичностью»:
— Я признательна вам за бдительность, но у меня другой подход к уборке. Я считаю, стерильность убивает иммунитет.
— Иммунитет? — всплеснула руками Валентина Петровна. — Это называется банальное разгильдяйство, дорогая моя! Грязнуля всегда найдет себе оправдание. Ты же молодая, красивая, а погрязла в бытовом запустении. Кирилл у нас мальчик чистоплотный, он с детства привык к порядку. Как он это терпит?
Вот тут Анастасию царапнуло. «Мальчик чистоплотный». О да, тот самый мальчик, который оставляет носки под кроватью, а огрызки от яблок — на журнальном столике. Но замечать это, конечно, нельзя. Священная корова.
— Ваш мальчик, — голос Анастасии зазвенел, — женился на мне, зная, что я не Леночка Уборщица из рекламы «Мистер Пропер». У нас, знаете ли, был уговор: я готовлю, он моет посуду. И это работало. Пока не приехали вы.
— Ах, уговор! — Валентина Петровна театрально схватилась за сердце. — Значит, мой сын, кандидат наук, начальник отдела, должен посуду мыть? А жена что будет делать? Ногти красить?
Анастасия открыла рот, чтобы сказать, что жена, между прочим, тоже начальник и зарабатывает не меньше сына, но передумала. Спорить с мифом — дохлый номер. Она просто развернулась, схватила с вешалки пальто и выскочила за дверь. На работу. К чертям, к цифрам, куда угодно, лишь бы не слышать этого менторского тона.
Через пару дней в репертуаре свекрови появился новый номер — экономическая пьеса в двух действиях.
— Настенька, — зашла она на кухню, где Анастасия устало ковыряла вилкой магазинные пельмени, — мы тут с Мишей посовещались. Время сейчас тяжелое, пенсии — слезы. Лекарства бешеных денег стоят. Мы, конечно, вам очень благодарны за кров, но на еду нам добавлять неудобно. Мы люди стесненные.
Анастасия смотрела, как свекровь намазывает толстый слой масла на хлеб, щедро кладет сверху колбасу, и молча ждала, когда же стеснительные люди дойдут до сути.
— Поэтому мы решили так, — продолжала Валентина Петровна, деловито чавкая. — Пока мы тут живем, мы свой паёк отработаем. Я беру на себя кухню. Ты будешь просто давать мне деньги на хозяйство, скажем, тысяч десять в неделю, а я уж позабочусь, чтобы у вас был полноценный домашний стол, а не вот это вот, — она брезгливо кивнула на пельмени. — И чтобы продукты не пропадали, а то ты покупаешь что попало.
Анастасия поперхнулась. Десять тысяч в неделю на борщ? Это ж какие устрицы в тот борщ класть планируется?
— Валентина Петровна, — она постаралась говорить максимально ласково, как с буйным пациентом, — спасибо за предложение, но я не могу передать вам кухню. Во-первых, я люблю готовить сама, когда есть настроение. Во-вторых, таких денег на еду у нас нет, мы питаемся скромнее. А в-третьих, вы здесь временно, зачем же вам так утруждаться?
— Ах, временно! — свекровь отодвинула тарелку с таким грохотом, что свёкор на диване вздрогнул. — Значит, мы для тебя чужие, раз временно? Ты нашей помощи не хочешь, деньгами попрекаешь. А то, что мы на вас в молодости убивались, ночей не спали, в институт Кирилла тянули — это ты не считаешь? У нас что, лишние появились? Может, нам еще и за постой платить, как на курорте?
— Я не это имела в виду, — начала Анастасия, чувствуя, что земля уходит из-под ног.
— Ты именно это имела в виду! — голос свекрови набирал обороты. — Ты прагматичная, жесткая женщина. Ты окрутила моего мальчика, въехала в него, а теперь нас, стариков, норовишь за порог выставить!
Тут из комнаты вышел Михаил Сергеевич, шаркая тапками. Он вообще напоминал сдувшийся воздушный шарик — добрый, молчаливый, с вечно виноватой улыбкой.
— Валя, ну хватит, — пробормотал он. — Настя ничего такого не сказала. Дай людям спокойно поужинать.
— А ты вообще молчи! — рявкнула на мужа свекровь, вскакивая. — Ты всю жизнь молчишь, вот до чего домолчался. Сидишь на всем готовеньком, пока я за нас двоих воюю.
Скандал тогда удалось замять, но осадок остался. Тяжелый, как ржавчина на дне чайника. Анастасия поняла главное: тихо пересидеть не выйдет. Нужно было закручивать гайки, и закручивать туго, до хруста резьбы.
Точка кипения наступила на второй неделе их совместного существования. В воскресенье, когда, казалось бы, можно поспать подольше, Анастасию разбудил грохот мебели. Она вылетела в гостиную в ночной сорочке и увидела картину маслом: Валентина Петровна в трениках и фартуке командовала Михаилом Сергеевичем, который, кряхтя, отодвигал тяжеленный сервант от стены.
— Что здесь происходит?! — закричала Анастасия. — Вы с ума сошли?
— А, проснулась, — усмехнулась свекровь. — Перестановку делаем. Я всю ночь не спала, думала: неправильно у вас мебель стоит. Телевизор слева, диван справа — полная дисгармония. С точки зрения фэн-шуй, это блокирует денежные потоки. Вот, передвинем сервант к окну, а диван развернем. Сразу энергия жизни побежит.
— Валентина Петровна, поставьте мебель на место, — голос Анастасии дрожал от гнева. — Это моя квартира, и мне нравилось, как стояло.
— Твоя? — свекровь выпрямилась и уперла руки в бока. — Ах, ну да, ты же нас тут попрекаешь куском. Слышал, Миша, оказывается, мы не просто гости, мы — никто в этой хате. Влезли в чужую собственность. Может, нам еще бахилы надеть и не дышать, чтобы воздух не портить?
— Я не это хочу сказать, — процедила Анастасия сквозь зубы. — Но перестановку делать без моего ведома — это хамство! Это вторжение в мое личное пространство!
— Хамство — это лежать до полудня, пока другие работают! — взвилась Валентина Петровна. — Хамство — это не уметь элементарного порядка навести! А я, между прочим, из лучших побуждений хотела, чтобы у моего единственного сына энергия жизни побежала! Ты за его карьеру не болеешь, а я мать, я ночей не сплю. Ты хочешь, чтобы его уволили, да? Ты нарочно тут устроила берлогу с застойной энергией!
Это было настолько абсурдно, что Анастасия на секунду потеряла дар речи. Она просто подошла к мужу, схватила его за плечо и сильно тряхнула.
— Кирилл! — крикнула она прямо в лицо мужу, который, как всегда, пытался прикинуться ветошью и вжался в угол дивана. — Скажи хоть слово! Выйди из анабиоза, черт тебя побери! Объясни своей матери, что здесь нельзя хозяйничать!
Кирилл открыл рот, беспомощно глядя то на мать, то на жену.
— Мам, ну правда… не стоило без спроса… — промямлил он.
— Что?! — взвизгнула Валентина Петровна так, что зазвенели подвески на люстре. — Ты, мой сын, мой мальчик, против меня?! Против матери, которая тебя выносила, родила в муках, не спала ночами, когда ты болел! Вот она, женская доля: вырастить предателя! Это она тебя науськала, эта змея! Ну ничего, Бог все видит. Господь накажет и отступницу, и блудницу, и ленивую хозяйку!
В этот момент Анастасия почувствовала, как в голове у нее что-то звонко лопнуло. Как перетянутая струна. Она рванулась к свекрови и схватила ту за запястье, когда Валентина Петровна картинно замахнулась, чтобы то ли перекреститься, то ли ударить невестку по лицу. Анастасия сжала старушечью костлявую руку чуть выше пульса, чувствуя, как та дрожит от ярости.
— Слушайте меня внимательно, — зашипела Анастасия, глядя прямо в расширенные ненавистью зрачки свекрови. — Мне плевать на вашу энергию и ваши муки. Ваш сын — взрослый мужик с пузом и залысинами, а не грудной младенец. Концерт окончен. Собирайте манатки и валите на все четыре стороны. Хоть к батюшке, хоть к экстрасенсу. Но в этой квартире вы больше не ночуете.
Она развернулась и пошла в спальню, оставив за спиной гробовую тишину. Кирилл стоял бледный, как мел. Валентина Петровна осела на диван, хватая ртом воздух. Михаил Сергеевич, проявив небывалую в его возрасте резвость, принес из кухни корвалол и стакан воды.
Анастасия оделась за пять минут. Внутри была звенящая, хрустальная пустота. Натягивая джинсы и свитер, она слышала, как за стеной начинает нарастать вой свекрови, но теперь этот звук не проникал под кожу. Он бился о глухую стену принятого решения и отскакивал, не причиняя боли.
Кирилл ворвался в спальню, когда она завязывала шнурки на кроссовках.
— Настя, умоляю, не горячись! — зашептал он, пытаясь загородить ей дорогу. — Ты не можешь их выгнать прямо сейчас! Уже вечер, воскресенье. Дай мне время. Мы что-нибудь придумаем. Я сниму им номер в гостинице. Ну прояви милосердие.
— Милосердие? — Анастасия грустно усмехнулась. — Мое милосердие кончилось в тот момент, когда твоя мать решила, что я порчу тебе карьеру раскладкой мебели. Кирилл, ты милый, добрый человек, но ты инфантильный трус. Ты двадцать лет бегаешь от конфликтов, прячешь голову в песок при слове «мама». И посмотри, до чего ты довел. Я не прошу тебя разводиться с родителями, но выбрать сторону придется. Потому что вместе нас в этом доме больше не будет. Либо они — либо я.
— Ну зачем ты ставишь вопрос ребром! — простонал Кирилл, хватаясь за голову. — Это шантаж.
— Это констатация факта, — отрезала Анастасия и, отодвинув его, вышла из комнаты.
Она направилась в прихожую. На пороге кухни показался Михаил Сергеевич. Вид у него был такой убитый, что Анастасия чуть не споткнулась. Старик шмыгал носом и комкал в руках носовой платок.
— Настя, — сказал он тихо, чтобы не слышала жена, — прости ты нас, ради Христа. Валя — она перегибает. Я знаю. Но она мне сорок лет жена, я ей уже не переделаю. Я понимаю, что ты права. Мы уедем. Завтра же утром. Только ты сейчас не уходи в сердцах, не губи парня. Если ты хлопнешь дверью, Кирилл запить может. Он у нас слабохарактерный. Я поговорю с ней сейчас.
Анастасия вдруг почувствовала такую острую жалость к этому сморщенному человечку, который всю жизнь таскал за своей вулканической женой сумки и молчал. Но жалость — плохой помощник в семейных драках.
— Поздно, Михаил Сергеевич, — сказала она, накидывая пальто. — Я не ухожу навсегда. Я просто еду к подруге. Чтобы не убить тут никого. А вы пока решайте. Если к моему возвращению в этой квартире будет хоть одна чужая тапка, разговор пойдет о разводе и продаже жилплощади. А я в суде расскажу много интересного. Благо, записей на диктофоне у меня теперь хватает.
Последнее было блефом, отчаянным и злым. Но оно подействовало даже на Кирилла, который вздрогнул и уставился на жену с ужасом, будто увидел в её руках не телефон, а топор. Валентина Петровна, стоявшая в дверном проеме гостиной с лицом цвета фуксии, неожиданно икнула и замолчала.
Анастасия хлопнула дверью. Спускаясь в лифте, она дрожала всем телом. Ей было сорок пять, у нее была ипотека, хорошая работа и теперь, возможно, больше нет семьи. Но, боже мой, какое освобождение — выйти из этой пропитанной страхом и скандалами клетки на холодный осенний воздух.
Она просидела в кафе допоздна, глядя на дождь за окном. Телефон разрывался от звонков Кирилла, но она сбрасывала. Потом пришла смс: «Они уехали. Я отвез их на съемную квартиру на другом конце города. Возвращайся. Пожалуйста». Анастасия перечитала сообщение трижды. Без подписи, без смайликов, коротко, как военная сводка. Чувства были смешанные: горький триумф пополам с усталостью. Значит, смог, преодолел, выставил. Но почему же внутри не было радости, а только гулкая пустота, какая бывает, когда вынесут наконец старую, надоевшую мебель?
Домой она вернулась после полуночи. В квартире пахло хлоркой — видимо, заметая следы, кто-то нервно вымыл полы. Кирилл сидел на кухне в темноте. Перед ним стояла початая бутылка коньяка и одинокий стакан. Он поднял на жену красные, заплаканные глаза.
— Я сделал, как ты хотела, — сказал он сиплым голосом. — Мать прокляла меня. Сказала, что у неё больше нет сына. Отец молчал. Я как будто предал их, Настя. Мне очень паршиво. Ты хоть понимаешь, чего мне это стоило?
Анастасия молча подошла, отодвинула его стакан и налила коньяку в чистую чашку для себя. Сделала глоток, обжигаясь.
— Понимаю, — кивнула она. — Но, Кирилл, пойми и ты. Ты не предал их. Ты спас нас. То, что твоя мать устроила — это была аннексия. Если бы мы сейчас не взбрыкнули, завтра она прописалась бы в этой квартире с уверенностью, что так и надо. Ты знаешь, что они специально устроили этот цирк с потопом?
— Что ты несешь? — вскинулся Кирилл. — Там реально протечка. Я звонил отцу соседа, подтвердилось.
— Протечка, может, и есть, — усмехнулась Анастасия, забираясь в его свитер, чтобы согреться. — Но ремонт там никто не начинал. Я Клавку из управляющей компании попросила зайти. Стены сырые, но жить можно. И «астма» твоей мамы прошла ровно в тот момент, когда она сюда вошла. Нет, мой дорогой, ремонт был предлогом. А цель проста: показать мне, кто в доме настоящая хозяйка, и заодно нагреть нас на денежку за «коммунальные услуги». Это классика жанра.
Кирилл молчал, переваривая. Анастасия видела, как рушатся его детские иллюзии про «стареньких и больных». Это была необходимая, пусть и жестокая хирургия.
— Я не прошу тебя рвать с ними, — продолжила она мягче, беря его за руку. — Ты можешь им помогать деньгами, разумными суммами, которые мы обсудим. Можешь навещать по воскресеньям. Но я туда не ходок. И их здесь больше не будет. Никогда. Запомни это, Кирюш. Это наша крепость. И ты — мужчина, который её защищает.
Прошло полгода. Жизнь понемногу наладила свой быт, как река затягивает ряской омут. Анастасия переставила мебель обратно, с каким-то языческим наслаждением передвинув сервант на законное место, чтобы перебить «фэн-шуй» Валентины Петровны. В квартире стало тихо. Так тихо, что поначалу эта тишина давила на уши, но потом они привыкли и с удовольствием растворялись в ней вечерами.
Свекровь молчала ровно четыре месяца. Не звонила, не писала, полностью игнорировала существование и сына, и невестки. Анастасия знала, что Кирилл тайком созванивается с отцом, но не препятствовала. Более того, иногда сама спрашивала: «Как там отец, давление не шалит?». Ей было не жалко. Свёкор-то ни в чем не виноват. Просто он, как и многие русские мужики, женился на идее порядка, которая с годами превратилась в домашнего тирана в фартуке.
Эпилог случился в начале марта, когда с крыш уже капало, а в воздухе пахло талым снегом и аптекой.
В дверь позвонили. Анастасия, не ждавшая гостей, глянула в глазок и обомлела. На пороге стояла Валентина Петровна. Одна. Вид у нее был какой-то непривычный: не монументальный, а, наоборот, усушенный, уменьшившийся в размерах. Она прижимала к груди небольшую коробочку, перевязанную аптечной резинкой.
Анастасия открыла дверь, но цепочку не сняла. На всякий случай. Сердце ухнуло в пятки и вернулось обратно, гулко стуча.
— Здравствуй, Настя, — сказала свекровь сухо, глядя куда-то в район её ключицы. — Я на минуту. Не волнуйся, штурмовать не буду. Силы уже не те. Да и желания, если честно, тоже.
— Здравствуйте, Валентина Петровна, — Анастасия сняла цепочку, пропуская её в прихожую. — А Кирилла нет, он у дантиста.
— Я знаю, — отмахнулась свекровь, неловко озираясь. — Я, собственно, к тебе. Или, скорее, к твоему здравому смыслу.
Она развязала коробочку. Там лежали документы: старые, пожелтевшие, развернутые с советской аккуратностью.
— Это наш с Мишей завещание и документы на ту квартиру. Я тут подумала… Нам бы её переоформить на внука. На Диму. Мало ли что, годы-то наши с Мишей совсем плохие. Ты только не думай, это не взятка и не попытка подлизаться. Просто я поняла, что если с нами что случится, вы с Кирюшей единственные, кто распорядится наследством по-людски. А ты — ты баба крепкая, хозяйственная. В тебе я уверена, как ни крути.
Анастасия оторопела. Это было настолько неожиданно, что у неё защипало в носу. Вот тебе и «пост номер один». Свекровь, та самая, которая полгода назад сыпала проклятиями, сейчас признавала её силу. Хотя, конечно, в её устах «крепкая баба» звучало как обозначение породы — что-то вроде ломовой лошади. Но сойдет.
— Я не знаю, что сказать, — выдавила Анастасия.
— А ничего не говори, — Валентина Петровна вдруг криво улыбнулась, обнажив вставные зубы. — Я сама скажу. Я была не права тогда. Слишком давила. Понимаешь, Настя, когда всю жизнь борешься за выживание, привыкаешь всех строить. Я Кирюшу одного растила, Миша-то вечно в рейсах, а потом заболел. Я привыкла, что если не я, то никто. Но ты не дала себя сломать. Молодец, — она последнее слово произнесла будто через силу, но все же произнесла. — А то я уж боялась, что сына размазню себе нашел. Нет, ошиблась.
На кухне закипел чайник, словно вовремя подав голос. Женщины, старая и молодая, прошли на кухню. Анастасия машинально выставила конфеты, разлила чай. Валентина Петровна пила молча, держа спину все так же прямо, но уже не нападая, а как бы защищаясь от прошлого.
— Значит так, — подвела итог свекровь, допивая чай. — Завещание я у нотариуса перепишу. А ремонт в нашей-то хате мы доделали наконец. Приходите с Кирюшей в гости. На нашу территорию. Без ночевок.
И вот тут, глядя на эту сгорбленную, но все еще высокомерную старуху, которая из последних сил пыталась сохранить лицо, Анастасия впервые за долгое время тепло улыбнулась. Она поняла главный секрет, который открылся ей только сейчас, на сорок пятом году жизни. Границы нужно не строить. Их нужно просто прорывать, как окопы под вражеским огнем, и стоять в них насмерть. А затем, когда враг отступит и поднимет белый флаг, можно аккуратно, на нейтральной полосе, попить чаю. Это и есть самая честная, бесслезная, живая семейная драма. Без прикрас.
